Как это? – вдыхаешь тепло, выдыхаешь крик. Сталь повернутых петель открываемой двери скрипит, пытаясь резать слух. Я пытаюсь видеть сон. Кто-что-сон. Кого-чего-сна. Кому-чему-сну. Три шестых сна. Дальше свет пытается бить в глаза. Дальше кто-то бьет в подбородок; что-то теплое стекает с подбородка в рот. Глотаешь тепло, выдыхаешь стон.

Открываются глаза. Передо мной стоит монах. Странно стоит, пытаясь меня удивить: ногами на потолке, головой свисает вниз. Черная ряса, белый капюшон – Доминиканский орден – залиты кровью. Капюшон надвинут до подбородка, глаз не видно в узких прорезях. У ног монаха стоит ведро, полное воды. Он поднимает его и выплескивает воду на меня. Смотрю на монаха и чувствую, как его вода стаскает вверх по моей шее, обтекает подбородок, затекает в рот, затекает в глаза, смывая с рясы монаха кровь, подхватывает меня, переворачивает, цепляет за ноги к потолку. Монах в чистой рясе уходит по полу из поля моего зрения. Появляется другой в такой же рясе, с таким же капюшоном, но в его руке не ведро с водой, а факел с огнем. Он склоняется ко мне и освещает факелом свои глаза в прорезях:

– Восемь лет – долгий срок, но может быть, ты помнишь меня?

Открываю глаза, вижу его глаза, вспоминаю его лицо и плюю в левую прорезь. Не хочу разговаривать. Он ловко уклоняется, появляется первый монах. Он бьет меня пустым ведром в лицо и уходит. Снова появляется факел, и монах висит на его рукоятке. Ладно, поговорим. Монах возбужденно шепчет:

– Рад, что ты узнал меня. Теперь постарайся вспомнить мое имя…

Пёс. Я говорю ему, что имени у него нет и никогда не было.

– Как так? А это что? – Монах проводит пальцем по моему окровавленному лицу и пишет моей кровью по ткани капюшона у себя на лбу две большие красные буквы:  «В.И.»

– Разве это не мое имя?

Отвечаю ему, что он – пес, и „Великий Идиот“ его кличка, а не имя. Он бьет меня рукояткой факела и шепчет, что идиот – я, а он хоть и пёс, но Пёс Господа, и это Господь дал ему его имя.

Я говорю, что идиот все-таки он: имя нельзя дать или получить. Каждый сам ищет свое имя.

Он отвечает, что слышал эту ересь восемь лет назад и поражен моим упрямством и моей тупостью. Мне давно пора понять и признать, что все мы – в руках Господа, Он ведет нас по дороге жизни, Он дает нам наши имена. Мне он дал сначала имя Филиппо, потом Джордано. Я должен признать это, если хочу спастись.

Спрашиваю его, о каком спасении он говорит, и напоминаю надпись над входом: „Оставь надежду всякий, входящий сюда“.

Он говорит, что я попал в лапы сатаны, и сатана тащит меня по дороге греха к гибели. Он говорит, что я сошел с ума.

Отвечаю, что меня никто не тащит, я иду сам по собственной дороге. И дорога моя – не дорога греха, и ведет она не к гибели. Моя дорога – это море человеческих голов, и не найти вершину, с которой можно было бы увидеть берег этого моря. Нет такой вершины и нет у этого моря берега.

И я иду по моей дороге, и обувь моя – из металла. Почему я ношу обувь из металла? Потому что едва я делаю шаг, какая-нибудь из голов пытается вцепиться мне в ногу зубами. Вот, даже металл поцарапан их укусами.

И я иду по моей дороге, и металл моих шипов печатает узоры краской крови на лысых черепах. Почему я ношу шипы на подошве? Потому что едва я делаю шаг, головы пытаются выскользнуть из-под моих ног. Ха! Они надеются, что я упаду вниз, и они разорвут зубами мое тело, и моя голова станет одной из них!

И я иду по моей дороге, и кто виноват, что если я плюю, чей-нибудь глаз обязательно открывается не вовремя, и если я бросаю мусор, чей-нибудь разинутый рот оказывается на его пути!

И я иду по моей дороге, и путь мой извилист и причудлив. И я иду чувствами, а не разумом, и я сворачиваю там, где подсказывает мне сердце, и я кружу на  месте, если этого просит моя душа.

И я иду по моей дороге, и буду идти до тех пор, пока не пройду весь путь. Извилистая полоса пробитых шипами голов обозначит его. И в конце пути я найду птицу. Возьму ее сердце себе, вложу в свою грудь и взлечу вверх над своею дорогой. И я прочту с высоты слово, написанное краской крови. И кровь эта – кровь пробитых голов!

Вот почему я иду по моей дороге! Вот почему я ношу шипы! Вот почему мне не нужен разум! Вот почему мне нужна кровь!

Ты спросишь, что за слово я напишу? Неужели ты не догадался? Ну, постарайся, пёс! Хочешь, я пробью тебе голову своими шипами? Быть может, сквозь эти дыры в твой разум вольется свет. Не хочешь? Ну ладно, я скажу тебе!

Это слово – то, чего нет и не будет ни у тебя, и ни у одного из псов. Ты еще не понял? Это мое имя! Я напишу свое имя! Напишу его там, где оно будет вечным: я напишу его в бескрайнем море. И пусть плачут мертвые головы – их слезам не смыть краску. И пусть плачут живые головы – их крикам не догнать мой полет! И пусть тонут камни – мне не нужна опора!

– Ты сошел с ума! Ты в лапах сатаны! Я чувствую – от тебя несет дымом адского пламени! – кричит монах, схватив меня за волосы.

– Убери подальше свой факел – дымом от меня вонять перестанет!

– Нет уж! Познакомься с факелом поближе – скоро ты запылаешь не хуже него! Страшно? – монах сует факел мне в лицо.

– Тебе страшнее! – отвечаю я и плюю на факел. Он превращается в столб воды, падает сквозь разжатые пальцы монаха на пол и разбивается фонтаном круглых  светящихся брызг.

Шарики брызг ложатся на пол, светятся. Монах не может оторвать от них глаз. Зря, лучше бы он смотрел на меня. Но он не смотрит – и не успевает увернуться, когда я плюю. И я не промахиваюсь, волной воды монах разбивается о камни пола. Из дальнего угла камеры ко мне бросается монах с пустым ведром. Все вокруг залито мягким голубоватым светом, исходящим от луж на полу, поэтому я без труда поражаю монаха точно в сердце, плюнув метров с пяти. На бегу он превращается в воду и рушится в собственное ведро. Оно падает на пол, но не переворачивается. Ну вот, поговорили.

Закрываю глаза и пытаюсь досмотреть оставшиеся три шестых сна. Сквозь закрытые веки проходит голубоватый свет.

Звук лопнувшего металла разорванных петель сорванной двери пытается заставить открыть глаза. Я приоткрываю глаза и вижу – в камеру падает, роняя по пути вы­давленную дверь, вал темной воды из коридора. Удар воды срывает меня с потолка, чернота влаги затекает в глаза, затеняет мозг. Я теряю сознание.

Очнувшись, не могу понять, где нахожусь: вокруг непроницаемая тьма. Холодные каменные влажные плиты, на которых я лежу, странно качаются подо мной. Глаза привыкают к темноте, и я вижу в стороне от себя слабое свечение. Ползу туда, осторожно упираясь локтями и коленями в неустойчивые плиты. Свечение уже передо мной, я сую в него руку, но она не встречает опоры и погружается в воду. Вот почему плиты так неустойчивы – вода подняла их с пола, и сейчас  они  лежат на воде в двух метрах от земли. Вода вынесла ме­ня  в коридор и бросила на эти плиты. А свечение исходит из моей камеры. Заглянув туда, я понимаю происхождение воды. Она залила все, лишь в двух местах, сдерживаемая невидимой силой, она образовала колодцы в самой себе. Из этих колодцев и идет свечение голубоватого света. Круглый колодец в дальнем углу камеры. Там, на дне, стоит ведро с водой, в кото­рую превратился один из монахов. Другой колодец имеет неровные очертания – он над лужей из монаха и факела. Сначала я не сообразил, откуда появилась чужая черная вода, но теперь, видя, что она не смешивается с моей светящейся, я понял ее происхождение. Это постарался мой брат, он же – мой враг. Он тоже, оказывается, где-то здесь. Ну ладно, пора его искать.

По качающимся каменным плитам я ползу вдоль стены. Все камеры закрыты, двери не выдавлены ни в одной. Значит, весь этот потоп специально для меня. Спасибо, брат.

Наконец, виден светлый проем, из него – ветер странных звуков и запахов. Выбитая дверь валяется здесь же. Интересно, за что попал сюда он, думаю я, и с трудом разби­раю надпись на двери: Доброволец. Этого следовало ожидать. Сталкиваю дверь в воду, ложусь на нее, и оттолкнувшись от плиты ногами, вплываю в камеру Добровольца.

И попадаю на кладбище, залитое водой. Черной водой моего братца. Тут и там, словно дельфины, качаются на волнах всплывшие гробы. Лучи луны, тени облаков скользят по их влажным бокам. Узнаю манеру брата – подгонять окружающее под себя. Подбираю в воде деревянный крест, и действуя им как веслом, направляю свой плот к огромному склепу, который находится в центре кладбища. Я знаю, кто покоится в этом склепе, поэтому уверен, что Доброволец рядом.

Плот-дверь касается стены склепа. Кладка ее настолько внушительна, что очевидно – внутрь не просочилось ни капли воды. Прыгаю на склеп. А вот и брат-враг. Он лежит на крыше склепа лицом вверх, глаза его открыты, но он ничего не видит. Красные белки, мутные зрачки – ему пришлось покрыть слезами каждый миллиметр пола, потолка, стен, чтобы получить из своей камеры это кладбище и небо, как мне пришлось бы для подобной цели все заплевать. Естественно, он ослеп. А для чего? 0н не может увидеть творение собственных слез своими глазами. Ему нужен кто-нибудь, чьими глазами он мог бы пользоваться. Но меня, я уверен, что он позвал меня не с этой целью.

– Привет, Доброволец. – Он вздрагивает и поворачивает лицо на звук моего голоса. Узнал.

– А, это ты, Убийца, – говорит он.

– Я ведь не ошибся, ты в камере Убийц?

– Ты не ошибся.

– Там тебе и место.

– Кто спорит? Я и сейчас был бы там, если бы ты не обмочился. Чего ты хочешь?

– Я должен сообщить тебе кое-что интересное: ты проиграл. Я нашел свое имя первым.

– И правда, интересно. Где же ты его нашел – на этой свалке?

– Я нашел его в Ней.

– Еще интереснее. Как ты мог найти свое имя в Ней, если восемь лет назад я собственными руками Ее задушил?

– Опомнись, Убийца. Что ты можешь против Любви?

– Опомнись ты, Доброволец. Что может Любовь против Смерти?

– Ладно, оставим этот спор. Мне пора. Она ждет меня. И не зови меня «Добровольцем», у меня теперь есть настоящее имя, в отличие от тебя. Ты найдешь его здесь, – он достает из кармана лист бумаги, бросает его в направлении меня и закрывает глаза. Перестает дышать, пытаясь попасть к Ней. Ну-ну. Я пока почитаю. Поднимаю лист, разворачиваю, читаю:

 

„Письмо Любимой.

Взгляни в мои глаза, Любимая. Ты увидишь – на них накинута красная сеть бессонницы.

Я не спал всю ночь, я боялся заснуть – и не увидеть Тебя во сне. А я больше не могу, я не буду спать, не чувствуя  Тебя рядом. Но я буду видеть сны наяву – о Тебе. И потом, когда мы заснем вместе, я расскажу тебе, как из последних сил пробивался сквозь толщу песка – наверх. Я так обессилел, что даже не смог обрадоваться, когда голова моя оказалась на поверхности. Выплюнул песок изо рта и прочистил глаза – вокруг простиралась пустыня. Моих глаз не хватило, чтобы увидеть край этого мира. Но здесь было все же лучше, чем внутри, и я вытащил наружу свое тело. Потом достал компас и карту.

– Ты не дойдешь! – сказали они.

– Конечно, нет. Я доползу, – ответил я и забросил их за соседний бархан.

Потом я кое-что вспомнил, вскочил на ноги и побежал. Я бежал, а песок безмолвствовал под моими ногами. А солнце роняло на нас тяжелую смерть. А стеклянный воздух стекал по мне каплями оранжевого пота. А капли падали на песок, по которому шел я. Снял ботинки, потому что песка в них было больше, чем моих ног, и то сильно мешало ползти.

А компас и карта снова появились откуда-то, схватили меня за ноги и стали шептать: «Ты не доползешь!»

Потом я очнулся и увидел, что лежу в метре от колодца.

– Ха! Смог! – воскликнул я и обернулся к своим недоверчивым спутникам. Но их не было.

Подполз к краю колодца – пусто. Дно теряется в глубине и темноте. Появились компас с картой, бросили мне книгу с надписью на обложке „Законы природы“ и закричали:

– Ты все-таки не доползешь! Прочти 52-ую страницу: человек не может ползать по отвесным стенам!

Я бросил книгу в колодец и прислушался, надеясь уловить всплеск воды или звук  падения на землю. Ничего. Глубоко.

Если там есть вода, думал я, падая и слыша свист воздуха в ушах, я напьюсь и с новыми силами поползу сквозь песок наружу. Если там нет воды, я разобьюсь и никуда не поползу. И что тогда? Ха! Бледная зелень морозного сна. Ха-ха!

Уже не жарко – уже тепло, и я вдыхаю тепло вместе с темнотой – солнца не видно с этой глубины.

А я падаю так долго, что мне становится страшно.

А мне становится так страшно, что как будто уже не мне.

И свет вдруг появляется откуда-то снизу.

И я вижу огромный цветок. Падаю на его мягкие листья и скатываюсь по ним на землю. Воды нет.

А бутон цветка сияет светом, а свет имеет запах, и запах шепчет мне на ухо имя цветка.

Цветок Безумия! Я вдохнул Твой аромат – и потерял себя.

Хочешь я буду вечно сидеть на земле у Твоих корней и плакать, и влага моих слез будет поддерживать в Тебе жизнь? Не хочешь.

А хочешь я буду вечно смеяться, и свет моей улыбки будет давать Твоим листьям тепло и радость? Не хочешь.

А чего Ты хочешь? Что? Ты говоришь: „ЛЮБИМЫЙМОЙ, ты должен прорасти из-под этого прямоугольного холмика земли, которой тебя кто-то успел присыпать, прорасти цветком, таким же, как Я, сплестись со мной корнями, листьями и стеблем,  и лепестки Наших бутонов сомкнутся, и Мы понесем их вместе из этого колодца к солнцу. Я жду тебя, ЛЮБИМЫЙМОЙ“.

Ха, Убийца, ты слышишь, я нашел свое имя в Ней!

Мое имя – ЛЮБИМЫЙМОЙ, и я иду к Тебе, ЛЮБОВЬ моя!

А ты, Убийца, проиграл; перестань плеваться, начинай плакать – только так ты сможешь найти свой имя. Я ухожу.“

Заканчиваю читать и смотрю на Добровольца. Он лежит не дыша и пытается уйти непонятно куда. Если бы он был просто моим врагом, я посмеялся бы над ним и бросил тут. Но он не только мой враг – он еще и мой брат. Поэтому я решаю ему помочь.

Подхожу, становлюсь возле него на колони, и положив руки ему на горло, пытаюсь найти пульс.

Пульс не прощупывается. Я смыкаю ладони крепче. Пальцы глубже входят в шею брата.

Пульса все нет. Мои пальцы дрожат от напряжения, ногти протыкают кожу. Я думаю: а вдруг пульс так и не проявится? Вдруг, как и восемь лет назад, когда я искал пульс на ее шее, мне придется смыкать пальцы на шее брата до тех пор, пока его голова не отделится от тела, как это случилось с ее головой?

Но вдруг шея брата содрогается. Мощный удар его сердца отрывает мои руки от него. Меня бросает со склепа в черную воду.

– Убийца! – слышу я крик брата. Вода бешеным потоком несется к дверному проему, меня то толкает на дно, то подбрасывает вверх. Я вижу, как рассыпается фантазия брата: рушатся склеп, небо, луна, осколки падают в воду, их несет мимо меня, мимо вновь возникших стен, над вновь возникшим полом, под вновь возникшим потолком. Последняя волна воды покидает камеру брата, она несет и меня. Я хватаюсь за косяк двери и на секунду задерживаюсь, оглядываюсь на брата – он стоит посреди камеры и в ярости угрожает мне кулаком. Его глаза снова видят. Он плюет в направлении меня. Промахивается. Научится.

Вода отрывает меня от стены и несет по коридору. Проносит мимо запертых камер, мимо моей камеры, в которой успели вставить дверь с табличкой «Убийца», выносит меня на улицу, проносит сквозь ночной город, горящий сотнями факелов в сотнях кулаков.

В центре города, возле большой площади, монах с двумя красными буквами на лбу – «В. И.» – хватает меня, связывает мне руки за спиной, поворачивает лицом к толпе народа.

Он говорит мне, что все поле передо мной заполнено людьми, которых он называет истинными цветами Господа. Если я раскаюсь, то буду с ними, если нет – монах указывает на обложенный хворостом столб – мое тело будет гореть здесь, а  душа – в аду.

Я отвечаю, что это поле – поле псов, а не цветов, и прошу монаха исполнить мое последнее  желание – передать  Добровольцу, что  она не любила его.

В. И. отправляет одного из монахов к Добровольцу. Я спрашиваю, что за слово невнятно выкрикивает толпа. В.И. отвечает, что сейчас мне станет слышно лучше. Он толкает меня в толпу. Меня подхватывают на руки и над головами  перекидывают к столбу. Смотрю вниз и вижу лица псов. Они кричат какое-то слово. Вначале я не могу разобрать его, и вдруг понимаю: они кричат „СМЕРТЬЕМУ“!

– Вот мое имя! – кричу я брату, который в монашеской рясе приближается к полю. – Я победил! – кричу я. А веревки, которыми я привязан к столбу, сгорают. Меня ничто не держит, и в облаке искр я поднимаюсь над полем псов.

– Как  они рады его смерти! – говорит В.И., удовлетворённо глядя на орущую толпу.

– Завтра они будут лить слезы по нему – так что умереть ему не удастся. Начинаем заново, брат, – говорит переодетый монахом Доброволец, и презрительно плюнув в сторону толпы, уходит.

К В.И. подбегает монах и сообщает, что Доброволец убил посланного к нему монаха, переоделся в его рясу и бежал.

– Найти и посадить в камеру Убийц, – говорит монах с кровавыми буквами на лбу. Он поворачивается к затухающему костру, пытаясь оценить правильность мелькнувшей  у него догадки, что моя смерть – самоубийство.