Я смотрю сквозь свет на бабушку. Она сидит на полу и шьет мне из кусочков меха новые унты. Ногой она покачивает мою колыбель, и стены яранги шевелятся надо мной, напевая песенку, которой их научили ветер и снег оттуда, снаружи, из зимней ночи:

 

спи, спи

снег – это пепел твоего сгоревшего тела

спи, спи

ветер унес его от тебя,

унес пепел твоего сгоревшего тела

спи, спи

когда бабушка сошьет тебе новые унты,

ты пойдешь искать ветер и

собирать снег-пепел твоего сгоревшего тела

спи, спи

в новых унтах из кусочков меха

ты пойдешь собирать снег-пепел,

из которого слепишь ту,

кто подарит тебе новое тело

спи, спи

 

Убаюканный, я засыпаю и вижу сквозь темноту зимней ночи мужчину, который идет по снежной тундре. Перед ним ветер бьется во все стороны, кидает темные сугробы выше самого себя. Позади мужчины снег замирает неподвижным пространством, бесконечная цепочка следов четко чернеет под светом бесцветных звезд…

Какой-то шум мне мешает, я плачу. Бабушка, наверное, берет меня на руки и начинает укачивать. От этого укачивания я просыпаюсь и перестаю плакать.

Вижу маму. Она смотрит в сторону выхода из яранги и одевается. Берет железное ведро. Хочет выйти, набрать снега и растопить на огне. Когда вернется отец, будет вода – умыться и побриться.

Мама выходит. Откинув седые пряди волос, закрывающие лицо бабушки, я обнимаю ее за сухую шею. Пытаюсь что-то прошептать на ухо. Но она не понимает моего лепета. Улыбается, гладит по спине и кладет в колыбель. Я ворчу беззубым ртом, но бабушка покачивает колыбель, и я затихаю. Где-то в ногах горит свеча. Я слежу за язычком пламени – он подрагивает в такт дыханию бабушки. Подрагивает, подрагивает… Затихает. Поворачиваюсь и вижу – бабушка спит, свесив голову на грудь. Выбираюсь из колыбели. Потихоньку. Надеваю штаны, куртку, новые унты, которые мне сшила бабушка из кусочков меха. Вберусь наружу и посмотрю, почему мама так долго не возвращается. На столе лежит морковка. Сую палец в рот – зубы уже прорезались. Беру морковку и выхожу наружу.

Мамы нигде не видно. Ведро валяется поблизости. Ветра нет. Снег искриться в свете показавшегося над горизонтом солнца. Я леплю снежок и кидаю его на ближайший пригорок. Он долетает почти до самой вершины, потом катится обратно, облепляясь снегом и увеличиваясь в размерах. Ко мне возвращается уже большой снежный шар. Бросаю на пригорок еще два снежка. Они тоже скатываются вниз – у меня уже три снежных шара.

Ставлю их друг на друга – получается фигура с меня ростом. Снежная. Втыкаю ей морковку посредине между нижним и средним шарами. Подумав немного, вытаскиваю. Конец в чем-то белом. Снег. Втыкаю морковку в верхний шар. Нос. Две черные пуговицы с моей куртки – глаза.

Пора возвращаться в ярангу. Возвращаюсь. Бабушка ворочается во сне. Раздеваюсь, ложусь в колыбель и засыпаю. И вижу светлый сон, как я иду по засмотревшейся на меня и мою жену утренней тундре. Вот яранга моих родителей. Мы входим. Мама с седыми прядями волос дремлет. Помогаю раздеться жене с оранжевым от холода носом. Сажаю ее к огню.

Мама просыпается, видит нас.

– Сынок! – она бросается ко мне, я обнимаю ее худенькую шею. – Тебя так долго не было!

– Да, целый год. Я успел жениться. Это моя жена.

Моя жена ждет ребенка. Мама смотрит на ее большой живот и говорит:

– Твой отец так хотел увидеть внука…

–  А где отец?

Мама грустнеет.

– Он умер прошлым летом. Там его пепел, – Она указывает на глиняный сосуд в виде человеческой фигурки. Сосуд стоит в колыбели. В ногах колыбели горит свеча.

Жена смотрит на фигурку и пугается. Черные глаза становятся круглыми, как пуговицы. Вдруг она обнимает свой живот – у нее начались схватки.

Мама берет ведро и идет на улицу за снегом – нужно натопить воды.

Свечку потушили. Моего новорожденного сына положили в колыбель вместо фигурки с пеплом отца.

Фигурку дали поиграть мальчику. Он ее роняет. Она разбивается. Сметаю в совок пепел и осколки глины. Одеваюсь.

– Пойду, выброшу, – говорю я и ухожу.

Бабушка качает колыбель с внуком. Жена начинает таять в свете очага. Бабушка достает кусочки меха. Что-то напевает о ветре и снеге.